Мобилизация по-новому, антидронный купол и Mission Control: какую "революцию" Федоров готовит на поле боя

Хочешь мира — готовься к войне. Это приговор и одновременно инструкция для страны, которая борется за право существовать. Ограничиться лишь ожиданием дипломатического прорыва — грозит обернуться стратегическим провалом. Государство, на которое напали, не имеет роскоши жить иллюзиями, особенно — в условиях, когда враг может сознательно заблокировать дипломатические треки и сделать ставку на затяжную войну на истощение. В Минобороны готовлюсь сделать войну для России экономически и человечески невыносимой.

Новые технологии, реформа мобилизации, проблема СЗЧ, подготовка бойцов, защита неба, новые подразделения и новая логика боя. Какие изменения готовит новый министр обороны Михаил Федоров и что об этом думают военные — читайте в материале TСН.ua.

Война будущего и прошлого

Перед новым министром обороны Украины Михаилом Федоровым поставлена четкая задача — построить систему, которая способна остановить врага в небе и на земле. Сделать цену войны для России такой, которую она не сможет потянуть. Тем самым принудить врага к миру силой. Во время встречи с медиа новоназначенный министр обороны отметил: «Дипломаты занимаются собственным треком, но параллельно мы должны делать свое».

Война в Украине демонстрирует сочетание черт Первой мировой войны — как войны на истощение — и контуры Третьей, которая только формируется, но уже определяется технологиями, алгоритмами и дистанционным поражением. С одной стороны, мы наблюдаем стремительное развитие и массовое применение передовых технологий — дронов, роботизированных платформ, элементов искусственного интеллекта, которые уже сегодня формируют представление о характере будущих войн. А с другой — сам театр боевых действий все больше приобретает признаки чрезвычайно статичной войны на истощение, которая напоминает времена Первой мировой.

Сейчас линия соприкосновения превратилась в глубоко эшелонированную систему позиций, где решающее значение имеют не быстрые маневры, а ресурсная выносливость, технологическое преимущество и способность системно уничтожать потенциал противника. Именно на стыке этих двух логик и формируется нынешняя военно-политическая реальность.

Украина вынуждена одновременно инвестировать в войну будущего — технологическую и быструю, и вести войну прошлого, где ключевыми остаются люди, боеприпасы, логистика и устойчивость тыла.

Защита неба: антидронный купол над Украиной

Защита украинского неба сегодня является одной из ключевых задач государства. Фактически Украина должна выстроить полноценный kill chain — систему, способную уничтожать любые цели еще на подлете. Речь идет о создании так называемой «лестницы перехвата», где каждая вражеская цель проходит несколько уровней противодействия и имеет не один, а несколько шансов быть уничтоженной.

Основа этой модели — многослойный контур поражения: от мобильных огневых групп до дронов-перехватчиков и классических комплексов противовоздушной обороны.

Министр обороны Михаил Федоров очертил стратегическую цель этого подхода — построение антидронового купола над Украиной. Речь идет о системе, которая в результате должна реагировать не постфактум, а работать на опережение, уничтожая угрозу еще до того, как она достигнет города, объекта или критической инфраструктуры.

Цель — уничтожать ежемесячно 50 тысяч

Стратегическая цель, которую ставит перед собой руководство Минобороны — уничтожать 50 тысяч российских военных в месяц. В декабре 2025 года этот показатель составил около 35 тысяч — и все эти потери верифицированы на видео. Россия воспринимает людей как заменяемый ресурс, но именно с этим ресурсом у нее уже возникают структурные проблемы. Война выигрывается в тот момент, когда кривая потерь пересекает кривую восстановления.

ТЦК, СЗЧ и армейская реформа

Настоящая сила армии — в тех, кто завтра снова станет в строй: физически, психологически, профессионально. Именно поэтому для Украины 2026 год должен стать годом качественной реорганизации армии — сложной, иногда болезненной, но неизбежной. Без глубокой реформы человеческий ресурс и дальше будет выгорать быстрее, чем восстанавливаться.

Первый и принципиальный шаг - аудит территориальных центров комплектования (ТЦК). Правительство признало необходимость перезагрузки подходов к мобилизации и работы территориальных центров комплектования. Министр обороны Михаил Федоров получил четкую задачу — исправить ситуацию с ТЦК и изменить саму логику мобилизационной политики. В рамках этой реформы Минобороны планирует убрать фактор, который в собственной пропаганде использует Россия.

Ключевой фокус должен сместиться на развитие контрактной службы и внедрение новых, цивилизованных механизмов привлечения людей в армию. Речь идет о повышении мотивации, прозрачных правилах и инструментах. Сам Федоров публично заявил, что «игнорировать проблему ТЦК нельзя». После комплексного аудита будет предложено системное решение, чтобы решить накопившиеся годами проблемы и при этом сохранить обороноспособность страны.

Отдельный, болезненный блок — проблема СЗЧ (самовольного оставления частей). Ее нельзя сводить только к дисциплине или «нежеланию воевать». СЗЧ имеет разные стадии возникновения: от отбора и базовой подготовки до сломанной системы управления на уровне подразделения, переутомления, отсутствия ротаций и лжи в армии. Реформа должна честно ответить на вопрос: где именно «ломается» человек — и как это можно исправить. По словам Федорова, сейчас два миллиона украинцев находятся в розыске и еще 200 тысяч — самовольно оставили воинские части.

Военнослужащий, соучредитель «Центра поддержки аэроразведки» Игорь Луценко в комментарии TСН.ua объясняет: «Наибольшее количество СЗЧ — в момент наибольшего стресса для человека, который только что попал в армию».

«К сожалению, у нас недостаточно понимания того, что именно на этом этапе необходимо провести большое количество реформ, чтобы не стимулировать бегство бойца. „Новый персонал“ покидает части либо в первые недели базовой общевойсковой подготовки, либо в момент направления в подразделения в сторону фронта — что для новобранца субъективно может восприниматься как отправка „на ноль“. Так же даже военнослужащие с определенным опытом службы склонны перед приказом о выполнении опасного задания, например, на пехотной позиции, принимать решение о СЗЧ», — говорит Луценко.

Военный говорит, что неоднократно подчеркивал необходимость изучать проблему СЗЧ научными методами, ведь отдельный человек не способен охватить полную картину — это задача для социологов и психологов.

В то же время, по его оценке, уже сейчас можно очертить несколько ключевых факторов. Главным из них он считает страх потерять жизнь или здоровье. При этом парадокс заключается в том, что в большинстве случаев — ориентировочно в 80-90% — этот страх не имеет реальной почвы. Задачи, на которые в ближайшее время могут быть направлены военнослужащие, часто существенно отличаются от воображаемых худших сценариев, которые подталкивают их к мыслям о самовольном оставлении части.

Отсюда, по мнению Луценко, вытекает потребность в системной работе со страхами новобранцев — через объяснения, подготовку и психологическую адаптацию. Вторым мощным системным триггером он называет усталость: как от продолжительности службы, так и от невозможности полноценно реализовать собственные навыки и опыт.

Также Луценко обратил внимание на ощущение бесперспективности, которое формирует действующее законодательство, ведь по нынешним нормам военнослужащие фактически служат до достижения предельного возраста, и даже это считается лучшим сценарием.

«СВЧ — это проблема номер один в армии. Точнее, если сравнивать с болезнью, это один из самых опасных симптомов, который может привести к худшим последствиям. Дополнительная опасность сейчас заключается в том, что эту проблему фактически засекретили, чем усложнили ее обсуждение на экспертном уровне. Если продолжать аналогию, обществу будто ввели анестезию, и этот критический симптом беспокоит только тех, кто осознает реальное, угрожающее положение дел. Именно поэтому важно, что Федоров публично называет цифры и возвращает нас к реальности», — говорит военный.

По мнению Луценко, у проблемы СЗЧ есть несколько решений. Одно — фантастическое и действенное, другое — реалистичное и неэффективное. Наиболее эффективным он считает введение действительно справедливой мобилизационной политики, при которой представители привилегированных слоев общества проходили бы реальную военную службу публично и на глазах у всех.

Это, по его логике, позволило бы мобилизовать достаточное количество граждан для формирования полноценного резерва, который смог бы заменять тех, кто воюет уже почти пятый год непрерывно. Но реализация такого подхода, по его убеждению, невозможна усилиями только ослабленного и ограниченного в полномочиях аппарата ТЦК. К этому процессу должна быть привлечена вся государственная машина — от правоохранительных органов до Службы безопасности и других институтов.

Речь идет о необходимости законодательно четко определить порядок, по которому государство принимает решение о призыве: кто именно подлежит мобилизации, каковы механизмы розыска уклоняющихся лиц и какие меры могут применяться в случае игнорирования повесток. Только при наличии прозрачных и одинаковых для всех правил, считает Луценко, можно уменьшить внутреннее напряжение в армии и снизить риски самовольного оставления частей.

Отдельно, по словам Луценко, необходимо на законодательном уровне определить порядок так называемой ротации военнослужащих между службой и гражданской жизнью — по принципу год через год, два через два или по другой четко установленной модели. В комплексе такие шаги могли бы дать результат. В то же время сейчас это выглядит скорее как недостижимая перспектива до тех пор, пока страна не пройдет через болезненные потери.

«Из того, что реально может быть сделано — это усиление номинальных репрессий против уклонистов, но фактически сохранение нынешнего статус-кво, когда наказание будет очень редким явлением», — добавляет он.

Луценко обращает внимание еще на одну системную проблему в армии — отсутствие реальной мобильности личного состава внутри Сил обороны. Речь идет о переводе бойцов. По словам Игоря Луценко, это одна из наиболее острых проблем, которую при этом относительно легко решить управленческими решениями. Он отмечает, что в армии так и не были доведены до рабочего состояния инициативы, которые ранее декларировались, но впоследствии были саботированы военным чиновничеством.

Среди них — механизм перевода военнослужащего в течение трех дней и отвязка должностей от воинских званий. Сейчас даже в случаях, когда командир готов отпустить бойца, процедура перевода может длиться месяцами. По мнению Луценко, такая практика неприемлема в условиях войны и должна влечь за собой персональную ответственность — вплоть до уголовной.

Следующий блок армейской реформы — качественная подготовка личного состава и искоренение «советских подходов» в учебных центрах. Украине нужен сдвиг от логики массового донабора к логике системного и качественного обучения. Одним из ключевых элементов этих изменений является формирование сильного сержантского корпуса. Именно сержанты составляют костяк современной армии — они ежедневно держат подразделение в рабочем состоянии, обучают новобранцев, контролируют выполнение задач, мотивируют личный состав и принимают решения на тактическом уровне.

Реализация этого подхода возможна лишь при условии жесткой стандартизации учебных программ, тщательного отбора инструкторов и постоянной обратной связи с фронта. Не фронт должен подстраиваться под обучение, а обучение — под реалии фронта. Армию не могут готовить по книжкам, написанным для войны прошлого века, и люди, которые десятилетиями просидели в учебных центрах, так и не побывав в реальном бою.

Цифровой мозг дроновой войны

Кто управляет информацией на поле боя — тот управляет результатом. У Федорова готовят запуск Mission Control — единой системы управления применением БпЛА, над которой работали около двух лет. Ее ключевая идея — перевести беспилотную войну из режима фрагментарных отчетов в режим полной прозрачности и управляемости. Каждый экипаж будет фиксировать в цифровом контуре параметры боевой задачи: тип дрона, точку старта, маршрут, направление полета и цель. Это позволит не только точнее видеть ситуацию на линии боевого столкновения, но и измерять реальную эффективность каждого подразделения.

Mission Control должен замкнуть полный цикл — от закупок и логистики до боевого применения и анализа последствий. Именно здесь должен появиться ответ на вопрос, который в парламенте публично озвучил Михаил Федоров. По его словам, сейчас только 50 подразделений из примерно 400 обеспечивают около 70% ударов по врагу. Потенциал Сил обороны — неравномерный. Без системы управления государство видит лишь верхушку айсберга — самых эффективных. Остальные 350 подразделений формально существуют, но реальная картина их работы размыта.

Mission Control как раз и призвана эту картину прояснить. Система позволит понять, что делают другие подразделения: реально ли они летают или просто числятся; имеют ли обученные экипажи; на каком этапе возникают проблемы — в подготовке людей, в технике, в логистике или в управлении. Фактически речь идет об инвентаризации боевой способности в реальном времени.

В ближайшее время Минобороны планирует получить полную картину по экипажам дронов: их командиров, ежемесячных рейтингов, статистики по всему корпусу. Такой подход должен упростить и существенно ускорить принятие управленческих решений в войне на истощение. Фактически каждый дрон получает цифровой след от момента закупки и логистики до конкретного боевого применения и результата.

Mission Control покажет реальную боевую способность подразделений, а не формальную «на бумаге»: сколько позиций БПЛА реально работает, кто и где выполняет задачи, с какой интенсивностью и эффективностью. Об этом в комментарии TСН.ua рассказал командир 429-го отдельного полка беспилотных систем «Ахиллес» Юрий Федоренко.

Каждая воинская часть имеет штат, то есть определенное количество личного состава и боевых экипажей, которые должны выполнять задачи. Это касается и разведывательных дронов, и ударных — FPV-камикадзе, бомбардировщиков, перехватчиков, тяжелых платформ и «крыльев», способных работать глубоко в оперативном тылу противника. Но сам по себе штат еще не означает реальной боеспособности. Экипаж и позиция — не одно и то же. Один экипаж физически не может целый год непрерывно находиться на позиции: люди болеют, получают ранения, нуждаются в лечении, ротациях и хотя бы минимальных отпусках. Поэтому для стабильной работы одной позиции необходимо как минимум два экипажа.

Именно это соотношение позволяет подразделению воевать эффективно и не терять боеспособность в случае потерь или временного выбытия личного состава. Федоренко приводит условный пример: если бригада по штату имеет около 2800 военнослужащих и должна обеспечивать 300 экипажей БПЛА, то в реальности это означает примерно 140-150 боевых позиций, которые могут постоянно работать.

Даже при почти полной укомплектованности — 90-95% — без цифрового контроля невозможно централизованно проверить, все ли эти позиции действительно заняты и ведут ли они боевую работу. Фактически эту информацию знает только командир конкретной воинской части. Mission Control призвана закрыть именно эту «слепую зону». Система позволяет видеть, сколько позиций реально функционирует, какими именно типами — разведывательными, ударными, дневными или ночными, — и с какой интенсивностью они работают.

«Цифровизация позволяет объективно оценить, все ли позиции, предусмотренные в воинской части и обеспеченные необходимыми ресурсами, действительно находятся в работе, а также с какой эффективностью они выполняют задачи. Если же интенсивность работы снижается, система позволяет быстро выяснить причины: нехватку средств, нахождение позиции под обстрелом, неблагоприятные погодные условия или другие факторы. В частности, речь может идти о ситуациях, когда позиция подверглась атаке накануне и сейчас находится в процессе перемещения на запасную или резервную локацию для восстановления полноценной работы», — объясняет военный.

Отдельный блок — это упорядочение боевого порядка. При отсутствии единой цифровой координации случаются ситуации, когда в одном районе одновременно работают подразделения разных родов и видов войск — Сухопутные войска, ДШВ, Силы беспилотных систем, ССО, подразделения СБУ, — и по одной цели прилетает чрезмерное количество дронов, тогда как буквально на соседнем участке фронта противник может остаться почти без давления.

Mission Control позволяет четко развести ответственность: батальон работает в своей полосе, бригада — шире и глубже, корпус — еще дальше, поддерживая критические направления и потенциальные точки прорыва.

Еще одна важная функция системы — послеоперационная аналитика. Mission Control фиксирует, сколько техники расходуется на уничтожение конкретных типов целей: живой силы, техники или других объектов. Эта статистика позволяет выявлять узкие места в организации боевой работы, обеспечении и логистике, а также формировать более точные и обоснованные потребности в беспилотниках на следующие периоды.

По словам Федоренко, система также снимает перекосы между процентом укомплектования и реальной боевой способностью. Если подразделение имеет, условно, 90% личного состава, но демонстрирует лишь 20% боевой способности, возникает вопрос — где остальной ресурс и почему он не работает. И наоборот, если при том же проценте укомплектования боевая способность достигает 70% — это сигнал, что люди работают на пределе возможностей и нуждаются в отдыхе.

Mission Control делает эти вещи видимыми и понятными без субъективных оценок. Федоренко отметил, что 429-й отдельный полк беспилотных систем «Ахиллес» одним из первых в Силах обороны почти полностью завершил внедрение Mission Control.

«Это очень крутая инициатива от министра обороны Федорова, очень крутая. Она дает возможность видеть каждую воинскую часть насквозь и понимать, где находятся люди, чем именно они заняты и почему события развиваются так, а не иначе. Это позволяет никого не обвинять безосновательно — все сразу становится понятным и прозрачным. Мы однозначно поддерживаем эту систему, ведь „Ахиллес“ всегда работает на максимальную результативность на поле боя — всеми доступными инструментами», — говорит Федоренко.

Он убежден, что этот инструмент сделает невозможным «сокрытие» реального положения дел, заставит использовать технику максимально эффективно и позволит подразделениям, которые ранее по разным причинам не дополучали ресурсы, наконец получить их и показать результат на поле боя.

Начальник командного пункта полка беспилотных систем KRAKEN Даниил Положухно в комментарии TСН.ua рассказал: если говорить простыми словами об этом инструменте, то это удобный дашборд, который дает полное оперативное понимание того, что происходит с дронами, людьми и боевыми задачами здесь и сейчас. Одно из ключевых преимуществ MC — аналитика.

Система позволяет быстро и наглядно видеть, как работают все подразделения, с какой интенсивностью выполняются задачи и где возникают проблемы. Это устраняет хаос и ручной сбор данных, которые сейчас во многих подразделениях ведутся сразу в нескольких программах, таблицах или даже вручную. В полку KRAKEN Mission Control сейчас используют в тестовом режиме и пока только для части средств, в частности наземных роботизированных комплексов. Положухно объясняет: у подразделения есть собственная внутренняя экосистема из нескольких инструментов и ботов, которая дает похожие возможности и соответствует их оперативным потребностям.

«Но не все подразделения имеют такие системы, как у нас. Поэтому для общего развития Сил обороны Украины это положительная история, которая повысит уровень коммуникации и боевые способности. Мы также будем готовы перейти вместе со всеми на модуль MC, ведь это новые возможности. Как говорил американо-канадский генерал Эрик Шинсеки: „Если вам не нравятся изменения, вам еще меньше понравится неактуальность“. Поэтому мы готовы к изменениям», — сказал Положухно.

Параллельно Минобороны также готовит следующий этап — масштабирование Mission Control на артиллерию. Речь идет о создании единого цифрового поля, где будет виден не только факт применения огня, но и его результативность, затраты ресурсов и вклад конкретных подразделений. Таким образом, государство сможет точно видеть, сколько стоит уничтожение той или иной цели, какие типы боеприпасов дают лучший эффект, а где ресурсы расходуются без соответствующего результата. Это меняет и сам подход к планированию бюджета войны.

В то же время Украина работает над заменой Mavic и других китайских беспилотников, от которых до сих пор в значительной степени зависит фронт. У Федорова говорят, что уже в этом месяце запланировано тестирование конкретного решения, которое должно стать отечественным аналогом. Речь идет о платформе с аналогичной по качеству камерой, но с большей дальностью полета.

Минобороны также перешло к цифровому распределению беспилотников. Это позволит существенно ускорить их поступление в воинские подразделения. Отказ от «ручного режима» распределения устраняет дублирование заявок, задержки и ошибки из-за человеческого фактора. Переход к автоматизированной системе должен сократить путь дрона от склада до подразделения в два-три раза, в среднем до одних суток, что в условиях войны имеет критическое значение. Система позволяет в режиме реального времени видеть потребности подразделений, остатки на складах и быстро формировать решение о поставках.

Президент Владимир Зеленский сообщил, что сейчас идет аудит поставок оружия и необходимого оборудования в боевые подразделения. По его словам, государство должно гарантировать каждой боевой бригаде определенное и достаточное количество дронов для выполнения боевых задач.

Охота за операторами дронов

Уничтоженный дрон можно быстро заменить, подготовленного оператора — значительно сложнее. Именно поэтому в Силах обороны формируется новый подход: создание специализированных подразделений, которые будут охотиться на российских операторов дронов. В Федорова говорят: такие подразделения уже появляются, однако главный вызов — масштабирование этого опыта. Единичные успехи должны превратиться в системную практику по всей линии фронта. В Минобороны также готовят дроново-штурмовые подразделения. Это принципиально новая модель, которая объединяет ударные дроны, разведку, РЭБ и штурмовые действия в единый тактический комплекс.

Для них разрабатывается другая штатная структура и отдельная доктрина применения БПЛА — не как вспомогательного инструмента, а как центрального элемента боя. Показательным примером стала недавняя уникальная операция, проведенная элитным подразделением Code 9.2 в Купянске, где украинские военные отработали тактику, в которой ключевую роль играют не люди, а машины, а пехота заходит только после того, как пространство фактически «зачищено» дронами и артиллерией. В подразделении это называют тактикой «лягушачьих прыжков». Задача выполняется с минимальными потерями и без классического «лобового» боя. Главное отличие CODE 9.2 от традиционных отдельных штурмовых батальонов — пропорция сил, где 70% задач выполняют дроны.

Купянский кейс показал, что эта модель работает. Уникальность боев на этом направлении заключается в том, что здесь фактически тестируется новая логика войны: сначала тотальное доминирование дронов, затем ограниченное и контролируемое применение пехоты. Человек перестает быть первым и главным инструментом штурма — эту роль перебирают на себя машины. И именно Купянск становится одним из полигонов, где формируется будущий стандарт ведения боя, который в перспективе может быть масштабирован на всю линию фронта.