В открытой войне с Россией шансов у нас нет

- Иван, в продолжение темы ранений. Ребятам за ранение вроде как полагается денежная помощь от государства. Ваши бойцы эту помощь получили?

- Об этом мы все слышали, но никто не видел. Потому что чтобы эти деньги были выплачены, ребятам должны дать справки о том, что они раненые. А чтобы эту справку дали, должно быть проведено расследование, которое подтвердит, что человек получил ранение во время боевых действий. А чтобы прошло расследование, его должны назначить и проконтролировать, ну, у нас в части -  это замполит бригады. Вот он должен сделать вывод, а перед этим назначить комиссию, которая проведет расследование. А комиссия должна опросить меня, как командира подразделения, свидетелей, собрать  с нас рапорты, на основании которых они сделают заключения и выдадут ту самую справку. Так вот, у меня никто еще до сих пор не запросил рапорта от комиссии. Выходит такой замкнутый круг: справку о ранении ребята не могут получить по тому, что нет заключения комиссии, а заключения комиссии нет потому, что нет самой комиссии. А комиссии нет, потому что слишком много ранений, слишком много работы и они не успевают. И вопрос, когда же они успеют.

- Такая работа должна проводиться по каждому раненому?  

- Я знаю, что так должно быть в мирное время.

- Но сейчас определенно не мирное время…

- Так отож! Они живут по законам мирного времени. Когда на учениях солдат получил ранение, должно быть расследование, как же это он умудрился его получить. А в военное время и так понятно, бои же идут. Для этого штаб на передовой и делает заключение. Они ж звонят и спрашивают: кто такой, когда получил ранение. И делают заключение, что такой-то получил такое-то ранение при таких-то обстоятельствах, уехал туда-то. Все. Я считаю, что этого достаточно, чтобы человеку сделать справку. А они еще тянут эту комиссию, которая потом на основании вот этого заключения должна еще дать свое заключение. Может это и правильно, чтобы не было лишних вопросов. Но есть же еще медицинское заключение. Ведь любой раненый попадает, в конце концов, к медикам. И врач делает свое заключение.

- О времени мирном и времени военном. Многие эксперты, бойцы и простые украинцы говорят о том, что пора признать – на Востоке идет не антитеррористическая операция, а украино-российская война.

- Согласен. Потому что как только мы признаем, что у нас идет война, сразу эти кулуарные игры "у вас войны нет", "а это не моя война", "это ж не война, а зачем" - сразу прекратится. Будет однозначно понятно – это война. И раз это война, давайте делать то-то и то-то. Кадры военные будут заниматься войной. Военная прокуратура занимается всеми военными преступлениями. Все совсем иначе.

- И это кардинальным образом может повлиять на то, как осуществляется руководство операциями, с обеспечением? Ведь нарекания на то, что правая рука не знает, что делает левая, не прекращаются.

- Конечно. И, кстати, отпадет вопрос, если у нас на Востоке проводится АТО, что там  вообще армия делает. Покажите мне хоть одну страну мира, где в АТО участвуют военные.

- Покажу - Россия. Чечня.

- Ну, я хотел сказать – цивилизованную страну, а не страну постсоветского пространства. Мы же пытаемся двигаться все-таки в западном направлении. Армия воюет с внешним врагом. Для борьбы с внутренним врагом, то есть с терроризмом, есть внутренние войска и милиция. У нас только одних резервистов милиционеров больше миллиона. Тех, которые отслужили. Если бы весь этот миллион призвать, то зачем было бы призывать меня? У нас сейчас получается, что армия выполняет милицейские функции. Тем временем вся милиция сидит в тылу и гордо докладывает о том, что они очередного диверсанта взяли, одного из миллиона, который там где-то что-то мог бы сделать. А их на Востоке сотни и тысячи бегают по позициям, на которых стоят наши бойцы, те же самые Пески, Авдеевка, Дебальцево и т.д. Так там нет ни одного милиционера и ни одного нацгвардейца. Они должны заниматься зачисткой этих городов и обеспечением там нормальную жизнь. Чтобы мы хоть не переживали, что у нас в тылу кто-то есть.

- А между тем у нас перемирие – ну, формально.

- Перемирие заключается в том, что мы не ведем активных боевых действий. То есть мы не имеем права, если видим движение противника, на неподконтрольной нам территории, но мы видим перемещение, открывать огонь. Мы имеем право открывать огонь только когда он откроет машину, достанет миномет, развернет его и сделает выстрел в нашу сторону. И мы получаемся в роли "терпил". То есть мы должны получить, чтобы дать сдачи. А иногда время на "дать сдачи" затягивается настолько, что в этом уже нет никакого смысла. У меня сколько раз такое было, когда по нам идет обстрел, я докладываю об этом третий раз, четвертый… проходит час и наши что-то кидают в "ответку". Естественно, что за час даже дурной уползет с той позиции, где он был. Это и есть перемирие. У нас как только объявляется перемирие, сразу все уши востро, потому что нужно быть намного внимательней, чем обычно - сто процентов, что что-то прилетит, может, еще и с новой точки. Потому что мы ж не стреляем, они отрабатывают позицию, и переезжают на новую.

- Так вы считаете, от перемирия все-таки больше вреда, чем пользы?  

- Да. Получается, что мы ничего не делаем, а враг времени не теряет. Мы только и слышим, что то там, то там заехала колонна. У них есть время для того, чтобы обучать людей стрелять, корректировать, подвозить технику и боеприпасы. Плюс "тренируются" они сразу же, для них никакого перемирия нет. Грубо говоря, мы даем им возможность стать сильнее.

- А мы за это время стали сильнее?

- Мы - нет. А как мы можем стать сильнее? У меня ничего не поменялось за это время. Единственное, танки. Потому что те поломались, те подбили, и приехали новые. Их количество не выросло, их качество - не улучшилось. Хотя вот, да, приехала первая бригада "гончаровская" и привезла два "Булата" – относительно современных танка. Но все-таки - защитных сооружений как не было, так и нет. Количество блиндажей, окопов, укрытий не увеличилось. Линия обороны как не была определена, так и остается неопределенной. Количество техники новой и боеспособной не увеличилось. Количество людей и боеспособных подразделений не увеличилось. Ничего почти не поменялось. Как мы можем стать сильнее, если для этого ничего не делается.

- Недавно вот как раз в СНБО заявили, что потребности в четвертой волне мобилизации нет. И параллельно появляется множество сообщений о  стягивании техники и живой силы из России на Донбасс.

- Да, они стягивают и стягивают технику и войска, а у нас нет ни техники, ни войск. Это как в средних веках. Есть, условно говоря, феодальное княжество, в котором есть группа феодального войска. Человек сто - рыцарей в латах при полном обмундировании. А есть еще крестьяне с вилами. И вот нападает другой феодал, и он погнал таких же сто воинов в броне. А чтобы победить, пригнал еще двести воинов в броне. Вот мы то "княжество", у которого только сто воинов в броне, а остальные – крестьяне с вилами. Вот Путин стягивает "латников" сто, двести, тысячу… А нам им противопоставить некого, кроме крестьян с вилами. И мы сейчас просим, чтобы соседнее государство дало цифровые латы, высокоточные копья и все остальное. А толку? Чтобы из крестьянина с вилами сделать профессионального воина, умеющего обращаться с оружием, не один месяц работы нужен. Мало иметь высокоточное оружие, должны быть "высокоточные" люди, которые будут им пользоваться. А у нас этим никто не хочет заниматься.  

- Если бы вы лично встретились с президентом, что бы вы ему сказали?

- Я бы сказал ему, что пора делать все то, что он обещал. Что нужно отвечать за свои слова, а самое главное, что он должен для себя решить, чего мы хотим, чего хочет Украина. Если мы хотим чтобы жизнь наших бойцов, граждан сохранилась, давайте открыто заявим, что мы не готовы воевать с тем-то и с тем-то, что готовы пойти на любой компромисс ради этого. Если же мы считаем, что законы средних веков - чем больше земли, тем лучше - для нас приемлемы,  надо сказать, что мы любой ценой готовы отстаивать нашу территориальную целостность. Или какой-то третий вариант. Пусть уже президент, наконец, определится! А это лавирование – это как-то неправильно, я считаю.

- То есть вы считаете, что отдать Донецкий аэропорт, Донбасс – приемлемый вариант?

- С точки зрения территории – да. Они никому не нужны. Потому что ни мне, ни вам, ни соседу слева или справа ни холодно, не жарко от этой территории абсолютно. Мы там картошку выращивать не собираемся, с угля, который там добывается, нам с вами и копейки не перепадет. Зато наши налоги будут уходить на пенсии туда. А воевать мы должны за людей, которые там находятся. Если есть там человек патриотично настроенный, мы должны сделать все, чтобы сберечь его и его семью. Но это не значит, что я должен прийти и начать убивать всех, кто находится вокруг него. Я должен прийти и донести до него: "Ты находишься в окружении людей, которые тебя ненавидят. Давай мы тебя вывезем на территорию, где тебя будут любить и уважать. И дадим тебе все, чтобы ты мог там жить". И оставить эту загнивающую территорию тем людям, которые не хотят жить в Украине, единой Украине. Пусть они за нее и дерутся. Так же и донецкий аэропорт. Отвоевать его, чтобы потом вложить миллиарды на его отстройку? Это глупо. Не надо было туда входить, чтобы его не разбомбили.

- Я, кстати, из Донецкой области, это насчет картошки…

- Вот видите, вам есть где копать картошку. У меня появилось много новых друзей, которые из Донецка приехали сюда, в Днепр, стали волонтерами. Они помогают нашим бойцам туда возить продовольствие. У многих в Донецке родители живут. Поэтому я и говорю, что мы должны воевать за тех людей, которые там остались, а не за территории, которые никому не нужны.

- А аэропорт – был и есть – стратегически важный объект?  

- Сейчас средства ведения войны такие, что вы можете находиться в Австралии, у вас на коленях будет лежать планшетка, и вы с нее будете запускать баллистические ракеты, которые сведут на нет все ваше превосходство в стратегии. Сейчас война выигрывается не количеством танков, пушек и всего остального, а умелой игрой мускулов, как это делает наш противник. Он просто играет, а мы уже потеем. Поэтому с точки зрения стратегии аэропорт не значит вообще ничего. То, что если боевики его заполучат, там будет кто-то садиться – это полный бред. Достаточно положить любого нашего бойца с "Иглой" где-нибудь в ближайшей "зеленке", и он будет сбивать прилетающие самолеты, а потому будет садиться  на квадроцикл или машинку и уезжать. Я уже не говорю о наших комплексах типа "Бука", которые способны за несколько километров сбивать все подлетающие самолёты. Поэтому Донецкий аэропорт - это просто символ. Символ, который каждый хочет, в конце концов, оставить за собой.

- Но есть опасения, и серьезные, относительно того, что аппетит у Путина в таком случае разыграется еще больше.

- И пусть!

- Пусть?

- В конце концов переест же. Даже если ему все отдать, в каждом городе, селе найдутся три-четыре человека, которые станут партизанами. Благо, у нас боеприпасов хватает. Когда он начнет каждый день терять технику, людей… Давить репрессиями и полицейскими методами не получится – сил для контроля не хватит. А по-хорошему вообще надо сказать Путину: "Да возьми нас, вводи рубль и плати нам зарплаты и пенсии из своей казны!". Он просто захлебнется и подавится. Надо понимать, что они к этому не готовы так же, как и мы. Нам тяжело признать, что мы потеряли, а им тяжело признать, что они это не проглотят.

- Но все-таки шансы на победу у нас есть?

- В прямом столкновении армии Украины с армией России - шансов никаких. Это просто бездарная потеря людей. А вот если всех демобилизовать и каждому дома оставить по автомату и по две-три гранаты – у нас есть все шансы. В диверсионной войне мы за месяц можем всю российскую армию уничтожить.

- Вы планируете возвращаться на фронт?

- Идея такая есть - вернуться. Но меня категорически жена не пускает и друзья отговаривают. 

- То есть у вас не ротация…

- У нас ротация. Нам дают время для того, чтоб мы восстановили силы. По предварительным данным, нас хотят в декабре уже отправить обратно. Но давайте так, чтобы было честно - мы были 99 дней на передовой, значит, 99 дней и в тылу. Я за справеливость.

- Так что вы хорошо подумаете, прежде чем вернуться в зону АТО?

- Честно говоря, меня что-то тянет туда... что - не знаю. Вернуться хочется. Может потому, что там ты чётко знаешь себе цену и цену окружающим тебя людям. И тебя есть за что реально ценить... Там нет фальши, украшательств, щеконадувательства там тоже не проходят. Война всех расставляет по местам. И самое главное - авторитет. Если в "миру" его можно заработать словами, то на войне - только делами. Это очень важно.

Но вот чтобы так скоро вернуться - здесь очень хорошо подумаю. Во-первых, не столько я хорошо подумаю, сколько я не смогу убедить своих ребят, остатки своего взвода. У меня был взвод 21 человек, из Песков я приехал с тремя. Остальные раненые, контуженые. И один погибший… Я не смогу собрать такой толковый взвод, который согласился бы через 45 дней опять туда поехать. У меня даже морального права нет такого потребовать от ребят. Я считаю, что они имеют полное право хотя бы месяца два побыть с семьями, нормально выспаться, нормальную психологическую реабилитацию пройти. Потому что все-таки, поверьте мне, а голова у всех, кто там был, уже ненормальная. Не в том плане, что они какие-то психи, вьетнамский синдром и все остальное. Но люди стали более жесткие. Не жестокие, а именно жесткие. Более требовательные. Они все поделили на черное и белое.

Учиться жить в гражданском "сером" очень тяжело. Я даже по себе сужу… Сейчас только в своем окружении мы чувствуем себя своими. С человеком, который не был на войне, очень тяжело даже просто найти общие темы для разговора. То, что ты пережил, он никогда  в жизни не поймет. Это невозможно объяснить. И с трудом вытягиваешь из себя какие-то фразы ни о чем, ответы на вопрос "как дела? ", "как себя чувствуешь?" Поэтому я бы ребятам всевозможными способами выбил как минимум дней 30 психологической реабилитации, чуть ли не купание с дельфинами, какую-нибудь "кошачью терапию" – котами их обложить каждого, чтобы они как-то добрее стали, что ли, мягче. Вот это надо требовать от нашего руководства. А не так, чтобы давайте бегом, обратно в АТО.

- А как на фронте со стрессом справлялись?

- У нас там целый зооуголок – морские свинки, тушканчики, кошки, кролики, овчарки. Мы заботимся о животных, которые там остались. Большинство из них домашние, они очень пугливые из-за постоянных взрывов.  Скажем так, там в общем-то не место для радости. Но животные, да, это счастье. У меня одна кошка в ногах спала, вторая кошка справа спала, третья прибегала, мышей ловила везде. Еще у нас там остался Малыш, овчарка немецкая, здоровый-здоровый. Он у нас спал под танком, с нами вместе спал. Вечно придет, ляжет на твое место, а весит он килограмм сто наверное, и не сдвинешь его. Приходилось ютиться.

Разговаривала Светлана Кузьменко

Читайте первую часть интервью с "киборгом" Иваном Начовным здесь