Цікаві книжки: "Мои показания" Анатолія Марченка

Що читаємо? Книгу, написану російським дисидентом Анатолієм Марченком "Мои показания" (Москва). Рівно 25 років тому, 8 грудня 1986 року, автор помер внаслідок довгого політичного голодування. Він тримав його 117 днів у в’язниці міста Чистополь у Татарській АРСР, вимагаючи звільнити всіх радянських дисидентів. Він прожив лише 48 років.

Що цікавого? "Меня зовут Анатолий. Фамилия Марченко. Я родился в небольшом сибирском городке Барабинске. Мой отец, Тихон Акимович Марченко, всю жизнь проработал на железной дороге помощником машиниста. Мать, Елена Васильевна, работала уборщицей на вокзале. Оба они совершенно неграмотны, и письма от матери всегда написаны чужой рукой".

Прості слова, без пафосу і художніх "бантиків". Сибір. Школа. Будівництва ГЕС. Геологія. Романтика в стилі 50-х. Ввечері танці в клубі. Бійка з депортованими чеченцями… Марченко не брав у ній участь і потрапив за компанію. Зона в Караганді.

Щойно звільнився, задумав втекти з СРСР і пішов з напарником у напрямку іранського кордону. Взяли за сорок метрів до омріяної волі. Суд в Ашгабаді. Знову табір. Хоча могли й розстріляти – санкція за «измену Родине" це дозволяла. І тепер уже табір «по дорослому». Книга «Мои показания» написана якраз після другої відсидки й описує саме цей досвід.

Шість років робітник і політзек Марченко не мав можливість, на відміну від жертв царських репресій, переносити свої емоції та побачене на папір. Тільки запам’ятовував. "Здесь, в этих записках, нет ни одного вымышленного лица, ни одной придуманной истории".

З перших хвилин за гратами – беззаконня як закон. Мати на суд не пустили, хоч зал був порожній. Навіть вирок на руки не дали, бо "секретний". Оголосив голодування – нікому немає діла. Просто через пару днів зайшли наглядачі та лікар.

Класика знущання – порятунок через примусове годування. "Меня скрутили, надели наручники, воткнули в рот распиратель, ввели шланг в пищевод и стали лить через воронку питательную смесь, что-то жирное, сладкое. Надзиратели говорили: "Снимай голодовку, все равно ничего не добьешься — мы тебе даже похудеть не дадим".

Камера: «человек восемьдесят. Одни сидят день-два, другие — неделю, третьи ждут этапа и по месяцу. Все это время — на голых нарах, без постелей. Все это время — без прогулки. Вместо прогулки оправка два раза в день по полчаса. В углу камеры ржавая параша, одна на всех, от нее по камере зловоние. Принесли ужин. Раздали плохо вымытые, липнущие к рукам ложки, стали разливать баланду… Кто-то полез хлебать на верхние нары и пролил, юшка закапала сквозь щели на тех, кто внизу, — опять скандал, драка. И так каждый день».

В Тайшеті, неподалік Байкалу, вперше потрапив у камеру з політичними – поволзьким німцем, якому дали 25 років, колишнім «власовцем», віруючими тощо. Був і унікум: «В нашу камеру кинули какого-то афганца. Он почти не говорил по-русски… Захотел в Советский Союз: ему плохо жилось у себя в Афганистане… Его, конечно, сразу же посадили в тюрьму. Но скоро разобрались, что он не шпион и не диверсант, выпустили… Его отправили в колхоз, тоже в пастухи. Но в колхозе афганцу не понравилось. Он стал проситься обратно в Афганистан, да не тут-то было: не пускают. Он долго думать не стал и пошел тем же путем, как и явился. Его поймали, судили, дали три года за попытку нелегально перейти границу... Афганец ходил по камере, был себя по голове и приговаривал: «Турак, ох турак!».

І знову на етап. «Где-то на пересылке добавили несколько украинцев-"националистов". Тожедвадцатипятилетники. Из них мне особенно запомнился Михаил Сорока, очень спокойный, доброжелательный, душевно крепкий человек. Потом подсадили парня родом из Польши. Его отец был польский офицер, расстрелянный в Катынском лесу. Мать арестовали, и она тоже погибла. Его самого отдали в детдом, там он рос до шестнадцати лет, а когда получил паспорт, его записали русским. Он все требовал, чтобы ему разрешили уехать в Польшу, но ведь он «русский», вот и не пускают. Он писал в МИД и в польское посольство — дело кончилось сроком».

Дивовижні людські історії. Де в країні Рад письменнику вдалося б знайти такі типажі, не стерильні як у тодішній літературі, а справжні як саме життя.

«Я хотел бы, чтобы это мое свидетельство о советских лагерях и тюрьмах для политзаключенных стало известно гуманистам и прогрессивным людям других стран — тем, кто выступает в защиту политзаключенных Греции и Португалии, Южно-Африканской Республики и Испании. Пусть они спросят у своих советских коллег по борьбе с антигуманизмом: «Что вы сделали для того, чтобы у вас, в вашей собственной стране, политзаключенных хотя бы не воспитывали голодом?».

Дорога довела до станції Потьма. «Весь юго-западный угол Мордовии перекрещен колючей проволокой, заборами особой конструкции, утыкан вышками, залит по ночам светом спаренных прожекторов. Здесь повсюду развешены таблички; «Стой! Запретная зона!» и по-мордовски: «Тятсувся! Запретная зонась».

Щойно обжився на зоні, в голові запульсувала думка – бігти!

Йому розповіли історію про трьох молодих хлопців, які сиділи за вільну Литву. Зробили підкоп, втекли. Коли їх піймали – вбили в лісі двох, хоча повинні були повернути до табору. «Суд судом, а убивают беглецов при поимке специально, чтобы другим неповадно было бегать. И раненых или избитых нарочно не лечат. Увидев вот такого безрукого Ричардаса, многие задумаются — стоит ли рисковать? А суд, срок — это никого не остановило бы при тех условиях, какие существуют у нас в лагерях». Вбили, бо знали – нічого їм за це не буде.

Разом з політичними сидять кримінальники, які, як тоді казали, «стали на політичну статтю». Середзеків ходили чутки, що до «антирадянщиків» і «зрадників» ставлення краще, їх добре годують тощо. От і постійно урки намагались потрапити в цей «рай».

Як саме? «И вот уголовник совершает государственное преступление, чтобы попасть в политический лагерь, пусть даже с добавочным сроком. Он пишет листовку против Хрущева, против партии; обычно там половина слов — мат. Или сделает из тряпки «американский флаг», нарисует на нем побольше звездочек (сколько их, он не знает, известно только, что много). Дальше надо попасться. Листовки он раздает другим зэкам: кто-нибудь непременно донесет начальству. Или клеит их в рабочей зоне, так, чтобы все видели. Флаг он вывешивает на видном месте или шествует с ним на разводе. Вот и готов новый государственный преступник».

З собою кримінальники приносили крадіжки, стукацтво, бійки, специфічну субкультуру. «В нашем бараке сидел один парень, Николай Щербаков. Когда я его увидел из окна в прогулочном дворике, то чуть не упал. На его лице не было живого места. На одной щеке: «Ленин палач». На другой продолжение: «Из-за него страдают миллионы». Под глазами: «Хрущев, Брежнев, Ворошилов — палачи». На худой и бледной шее черной тушью вытатуирована рука, сжимающая его горло, и на кисти буквы КПСС, а на большом пальце, упиравшемся в кадык, — КГБ».

В 1961-му він зробив подарунок ХХІІ з’їзду КПРС, який урочисто відкрився в Кремлі. Він зробив собі на вусі наколку з вітанням партійним зборам, а потім… відрізав і кинув через двері наглядачам. При цьому автор описує цього Щербакова як нормального в спілкуванні, «не психа», чоловіка.

За спробу втечі Марченко отримав три роки Володимирської в’язниці. Перше враження – санобробка і стрижка. Поруч старший чоловік, українець. Майже плаче, його змушують поголити вуса, бо не дозволено: «Мени шестьдесят пять рокив, и вуса в мене, ще як я парубком був... Он наотрез отказался сесть под машинку. Тут же несколько надзирателей схватили его за руки и за ноги и уволокли. (Я встретил его через год в этой же тюрьме. Конечно, он был без усов. Он рассказал мне, что его затащили в какую-то темную клетушку, надели наручники и сначала основательно избили, а потом в наручниках остригли усы. За «бунт» он получил десять суток карцера)».

…Загалом Анатолій Марченко був засуджений шість разів. Востаннє – у 1981 році отримав 10 років суворого режиму та 5 років заслання по звичайній «антирадянській» статті. У серпні 1986 року оголосив безстрокове голодування, вимагаючи звільнення всіх політичних в’язнів. Звертався до влади, до генерального секретаря ЦК КПРС Михайла Горбачова. Перебудова була в розпалі, вже віяли вітри «гласності» і «оновлення»…

Протримався 117 днів. Був вимушений вийти зголодівки. Але через дванадцять днів стало погано. Серце не витримало навантажень.

Пам’ятаю як у дитинстві закордонні радіоголоси передавали інформацію про його смерть, але ніхто не знав, хто такий Марченко і за що карався. Дехто його і тоді, і зараз плутає з іншою світлою постаттю дисидентського руху – Валерієм Марченком, який пішов із життя двома роками раніше.

Читати «Мои показания» варто хоча б тому, що око вихоплює дуже актуальні тези для сьогодення. Здавалося б, політичні що в’язниці, катування та репресії проти інакодумців – це вже історія: «Это и опасно: невольно возникает впечатление, что все описанное относится только к прошлому, что сейчас ничего подобного нет и быть не может. Раз уже даже в журналах об этом пишут, то наверняка сейчас у нас все иначе, все как надо и все участники страшных злодеяний наказаны, а жертвы вознаграждены».

Або хіба це не про теперішній час, коли сидять або тягаються до суду «за політику» Юлія Тимошенко та члени її уряду, молодіжні активісти та підприємці?

«Надо, чтобы об этом знали все. И те, кто хочет знать правду, а вместо этого получает лживые, благополучные газетные статьи, усыпляющие общественную совесть. И те, кто правду не хочет знать, закрывает глаза и затыкает уши, чтобы потом когда-нибудь иметь возможность оправдаться и снова выйти чистеньким из грязи: «Боже мой, а мы и не знали...».

Ця книга варто того, щоб її прочитати саме зараз. І не тільки заради пам’яті про Анатолія Тихоновича Марченка, але для себе, для катарсису душі.

Фраза. «Когда я сидел во Владимирской тюрьме, меня не раз охватывало отчаяние. Голод, болезнь и, главное, бессилие, невозможность бороться со злом доводили до того, что я готов был кинуться на своих тюремщиков с единственной целью — погибнуть. Или другим способом покончить с собой. Или искалечить себя, как делали другие у меня на глазах. Меня останавливало одно, одно давало мне силы жить в этом кошмаре — надежда, что я выйду и расскажу всем о том, что видел и пережил. Я дал себе слово ради этой цели вынести и вытерпеть все. Я обещал это своим товарищам, которые еще на годы оставались за решеткой, за колючей проволокой».

_________________________________________________________________________________

Читайте також:

Цікаві книжки: Народы Украины в "особой папке" Сталина

Мешканці Галичини, Волині та Полісся опинилися у жахливих умовах - до двох метрів житлоплощі на одну людину у бараках, антисанітарія, епідемії. Понад 12,3 тис. людей померли в дорозі чи загинули в місцях спецпоселення, не переживши першої зими.